Тилло Павел Эдуардович

"Ко мне в полк выходит 6 пажей: брат нашего полкового жалонера Крейтон, князь Голицын, князь Черкасский, Вильчковский, Рудановский и Тилло. Они вчера прибыли в полк." (Запись в дневнике Великого князя Константина Константиновича за 2 августа 1892 г.)

"Пять пажей - Вильчковский, Тилло, князь Голицын, князь Черкасский и Рудановский, вернувшись с военного поля, переоделись в преображенские мундиры и явились мне." (Запись за 6 августа 1892 г.)

"...в июне 16-го года, у нас был новый, последний назначенный царём, командир, генерал-майор Павел Эдуардович Тилло. Это был еще молодой, 45-летний мужчина, сухощавый с квадратной бородкой, выше среднего роста. В 1891 году он кончил Пажеский корпус и был выпущен подпоручиком в Преображенский полк. Ни в какие академии не ходя, он монотонно и лениво протянул лямку 24 года в своём полку и, уже сдав свой батальон, вышел на войну «старшим полковником».

В начале 15-го года он получил 187-ой Башкадыкларский пехотный полк, а в июне 16-го года — наш.

На русской службе вообще, а на военной в частности, служило множество потомков людей всевозможных национальностей. Надо полагать, как и Соваж [предыдущий командир Семёновского полка - прим. О.Х.], Тилло был происхождения французского. Но если Соваж получил от своих предков "острый гальский смысл" и много французской живости, Тилло от своих не унаследовал ровно ничего. По характеру и по натуре это был типичнейший "хохол", ленивый и невозмутимый. Самое излюбленное его времяпрепровождение было лежать на бурке у себя в палатке, в блиндаже или в землянке, смотря по тому, где ему быть полагалось, и курить. По стилю надлежало бы ему курить трубку, "люльку", но он почему-то курил папиросы. Когда надоедало спать или просто лежать, он читал французские романы. Кутузов на войне тоже читал французские романы, но то был Кутузов. За своё постоянное лежанье пластом, от офицеров он получил прозвание: "пластун". Когда ему надоедало читать и "отдыхать лежа", он занимался ловлей мышей в мышеловку и на стене в землянке отмечал крестиками количество жертв.

В делах службы Тилло держался старой гвардейской традиции, без приглашения к подчинённым не являться и зря не беспокоить ни людей, ни себя. Строевым обучением полка он совершенно не занимался. В противоположность Соважским временам, если что-нибудь в этом направлении и делалось, то делалось исключительно батальонными и ротными командирами по собственной инициативе.

В мой последний приезд на войну я командовал ротой около полутора месяца. И ни разу ни у себя, ни в соседних ротах я командира полка не видал. Не видал его и в окопах.

С солдатами Тилло не разговаривал, но не потому, что считал это ниже своего достоинства. Он был человек простой и доступный, но он не любил говорить. По малословию в полку у него был только один конкурент, двоюродный брат моей жены, капитан Владимир Ильич Вестман, носивший название "великий молчальник". Придешь бывало в гости к Вестману в землянку. По положению он сейчас же велит "связи" согреть чайку, а потом сядет, смотрит на тебя дружелюбно и... молчит. Спросишь его что-нибудь, не спеша ответит, а потом опять молчит. Выпьешь кружку, другую в молчаньи, потом начнешь собираться домой.
— Ну, мне пора. Спасибо за угощенье. Хорошо поговорили, прощай...
— Прощай, заходи ещё... — и вежливо проводит гостя до выхода.

Адъютант 4-го батальона Михаил Тыртов, молодой человек, весёлый и не без остроумия, очень удачно представлял в лицах, какие оживленные разговоры, если бы представился к тому случай, могли бы вести между собой генерал Тилло и капитан Вестман.

Были, однако, у Тилло и крупные плюсы. Во вкусах и привычках он был прост и невзыскателен. Никаких "дворов" и "окружений" не заводил. Штаб его состоял из двух человек. Адъютантом его, с которым они отлично ладили, был капитан Всеволод Зайцев, офицер честно оттопавший первые два года войны младшим офицером и ротным командиром.

Прослужив в Преображенском полку безвыходно 24 года, в чисто офицерских делах Тилло всегда знал, что нужно было делать, что было "принято" и что "не принято", так что никаких сюрпризов ждать от него не приходилось. В этом отношении служить с ним было приятно.

Когда осенью 16-го года командующий армией Каледин хотел нас пополнить случайными и сборными прапорщиками, Тилло вместе со своим однополчанином и старинным приятелем гр. Н. Н. Игнатьевым, энергично этому воспротивился. Также, согласно с желанием офицеров, Тилло любезно отклонил братское предложение помощи офицеров гвардейской кавалерии, пополнявших в это время сильно расстроенные ряды гвардейской пехоты. Предложение кавалеристов отклонили только Преображенцы и мы.

Самым большим и пожалуй единственным ценным военным качеством Тилло было его олимпийское спокойствие и невозмутимость при всяких обстоятельствах. Смутить его душевный покой было совершенно невозможно. Помню, в конце августа, на походе, когда прекрасным осенним вечером мы остановились на лесной лужайке на привале, и все офицеры сели обедать, немецкий летчик бросил на нас бомбу и по счастью не попал. Бросать бомбы тогда еще не научились. Снаряд упал в ста шагах от нашего стола. Все офицеры вскочили, некоторые с открытыми ртами. За столом остался сидеть один командир полка. [...]

И 15-го июля и 26-го июля и 7-го сентября [речь идёт о кровопролитных боях при Стоходе, Велицке, Свинюхе, в которых Семёновский полк понёс большие потери - прим. О.Х.] Тилло лежал у себя в землянке. Но и то сказать, что он мог сделать? Отменить атаки он был не властен, а атаковать самому, в качестве последнего резерва, для этого тогда пожалуй не пришло еще время. [...]

Наш штаб полка, при котором было знамя, а при нём знаменный взвод, стоял за самым стыком стрелков [речь о дивизии Туркестанских стрелков - прим. О.Х.] и нас, и когда немцы двинулись в атаку [речь об атаке немцев 14-го сентября 1916 г. - прим. О.Х.], было одно такое время, что между противником и нашим знаменем фактически никого не было. В этот весьма критический момент, как и раньше, ген. Тилло сохранил полнейшую невозмутимость, но все же из лежачего положения перешел в стоячее и пристегнул шашку. Много позднее, когда положение было полностью восстановлено, Тилло снова отстегнул шашку и опускаясь на бурку сказал полковому адъютанту: "А я уже собирался со связью итти в контр-атаку". [...]

Все эти длинные и скучные месяцы окопной войны, осень и зима 1916–1917 года, мы, без боев, регулярно теряли по 10–15 человек в день ранеными, убитыми и больными. П. Э. Тилло неукоснительно лежал в своей землянке на бурке и, будучи поклонником закона сбережения энергии, проявлял минимум деятельности."

"Генералу Тилло между прочими обвинениями ставили в вину то, что он будто бы говорил офицерам Гвардии, что надо беречь себя для дела спасения Родины с помощью монарха. Приезжал генерал производить расследование. Допрошенные офицеры заявили, что они монархисты и что генерал Тилло им никаких указаний по этим вопросам не давал. Генерала Тилло всё же удалили, хотя он много сделал. Может быть, другой сделал бы больше, но такого другого не было. (Генерал Тилло потерял в Добровольческой армии сына.)" (Из воспоминаний Квашнина-Самарина, цит. по "Преображенцы в Великую войну", стр. 343)