Голицын (князь) Валерьян Михайлович

Желание видеть освобождение крестьян, введение конституционного правления в государстве; средством достижения сей цели полагали распространение просвещения. Участия в прямом исполнении сего я не брал.

"Томимый раскаянием я приношу [...] признание в моей вине. Давно желал я оное принесть... Раскаиваюсь, что так упорствовал в моей неправде при двух допросах и признаюсь, что бы принят Поджием в 1823 г. [...] в общество [...] на моей квартире в казармах 3-го батальона лейб-гвардии Преображенского полка, в коем я тогда служил. [...] Прибегаю к священным стопам его Императорского Величества с сокрушенным сердцем и с признанием в моей вине."

"Что покушение на жизнь всей царствующей фамилии было положено первым правилом, я этого не знал и не мог полагать, ибо я думал, что конституция будет в духе монархического правления; [...] может, в порывах вспыльчивости вследствие полученных по службе неприятностей могли вырываться подобные выражения, но такая мысль не могла у меня быть положительною, и такое преступление не могло согласоваться с моими правилами."

"Заимствовал я свободный образ мыслей от чтения жарких прений в парламентах иных народов, кои имеют Конституцию, и также от чтения французских, английских, немецких и итальянских публицистов."

"Впоследствии князь Валериан Михайлович Голицын, наш друг и родственник, рассказывал мне, что когда великий князь Михаил Павлович, в сопровождении своих адъютантов, делал смотр осуждённым на ссылку в Сибирь, то, при виде девятнадцатилетнего красавца-друга Валерьяна в острожном платье, у дяди Ильи [И. Г. Бибиков - прим. О.Х.] навернулись слёзы на глазах, и он, несмотря на присутствие начальства, подал ему свой шёлковый фуляр. [...]

Князь Валерьян Голицын попал в заговор 19-ти лет; хотя он был умён и энергичен, но вряд ли по молодости своей был он посвящён во все тайны общества. Его арестовали немедленно, и он провёл семь месяцев в Петропавловской крепости. Вот что он рассказывал. "Мой день был разделён на две равные половины. До полудня я лежал в постели. От полудня до полуночи я ходил безостановочно по своей крошечной тюрьме и курил. Ни книг, ни бумаги, ни чернил, ни перьев, ни карандашей мне не давали. [...] Что я передумал во время ежедневного двенадцатичасового хождения взад и вперёд по пространству в несколько шагов, рассказать невозможно!" (Там же)

"Валерьян Голицын с благодарностью вспоминал о Кавказских своих начальниках, особенно о гуманном обращении генерала Николая Николаевича Раевского, сына героя 12-го года. Раевский с ним обращался по-дружески, приглашал всегда запросто у него обедать и проводить вечера, избавлял его от караулов и фронтовой службы.

В. Голицын был в Пятигорске во время несчастной дуэли между Лермонтовым и Н. С. Мартыновым. Он знал в подробности все причины этой грустной драмы, лишившей Россию лучшей красы её литературы. Эти причины слишком интимны и переданы мне не для того, чтоб быть обнародованными; поэтому считаю долгом о них умолчать. Пусть память поэта останется незапятнанною." (Там же)

"Князь Валериан Михайлович Голицын жил в одном доме с Майером и был нашим постоянным собеседником. Это был человек замечательного ума и образования. Аристократ до мозга костей, он был бы либеральным вельможей, если бы судьба не забросила его в сибирские рудники. Казалось бы, у него не могло быть резких противоречий с политическими и религиозными убеждениями Майера, но это было напротив. Оба одинаково любили парадоксы и одинаково горячо их отстаивали. Спорам не было конца, и нередко утренняя заря заставала нас за нерешенным вопросом." (Воспоминания Г. И. Филипсона)

"Валерьян Голицын был среднего роста, хорошо сложен. Лицо его было смуглое, нос орлиный, волоса чёрные как смоль; бороду брил, усы носил немного подстриженными. Большие его чёрные глаза [...] глядели прямо и строго, но любовь его к семье смягчала эту обычную строгость. В молодости он вероятно был очень хорош собой. Вообще он поразительно походил на родного дядю своего графа Александра Ивановича Остермана-Толстого.

В. Голицын, как и все вернувшиеся из Сибири декабристы, отличался высокой нравственностью и искренним благочестием. Он постился все посты, выстроил в селе Архангельском, имении жены, большой каменный храм, посещал все церковные службы. Характера он был прямого, правдивого высказывал своё мнение без утайки. На его дружбу можно было положиться. Он жил в деревне открыто; получал все возможные русские и иностранные периодические издания и книги; библиотека у него была богатая, обильная всякими, особенно богословскими сочинениями. К нему часто собирались люди его уважавшие и знавшие ему цену."

"Но с этим наследством рушилось то счастье, которым наслаждался Валерьян. [...] Валерьян, при своём строгом характере, при своей аккуратности во всём, не мог вынести этого беспорядка, этой распущенности. Он, со всей энергией своего характера, стал всё разбирать, всё распутывать и не вынес непосильного труда!

Я увидала опять Валерьяна несколько месяцев после получения им этого наследства... Он похудел, постарел, казался утомлённым, озабоченным. Куда девались его радушие, его весёлость, его увлекательная беседа? Он был угрюм, сравнительно молчалив и говорил только о неприятностях по поводу дел наследства. Наконец он предпринял путешествие по разным доставшимся ему имениям и где-то, в Новгородской или Псковской губернии, в какой-то деревушке, среди болот, с ним сделался припадок холеры. Он, хороший семьянин, обожаемый женой и детьми, всегда, бывало, окружённый любящими друзьями, скончался где-то в глуши, один, безо всякой медицинской помощи, в присутствии одного наёмного слуги!" (Там же)