Из дневника Великого князя Константина Константиновича:
"Вчера я возвращался сюда из Гатчины с цесаревичем в его вагоне. Он рассчитывает со временем командовать у меня в полку батальоном. Для меня это будет и лестно, и почётно, и отрадно. Я нежно люблю его, не только как наследника нашего престола, но и как человека, преисполненного сознания долга." (Запись за 1 января 1892 г.)
"После завтрака цесаревич очень приветливо говорил с офицерами, и мы услышали от него глубоко обрадовавшие нас слова: "Теперь очень пахнет батальоном", - и поняли, что он предполагает вскоре вернуться в полк батальонным командиром. То-то будет нам счастье!" (Запись за 8 августа 1892 г.)
"Цесаревич, не шутя, думает спросить государя о командовании батальоном в полку уже зимой. Я с нетерпением жду решения." (Запись за 17 августа 1892 г.)
"Сегодня утром ожидала меня большая радость. Только что я встал, подали мне следующую записку от цесаревича: "23 августа. Дорогой Костя, спешу разделить с тобою мою искреннюю радость: у меня только что произошёл с папа разговор, содержание которого так давно волновало меня! Мой милый добрый папа согласился, как прежде, охотно и разрешил мне начать строевую службу с зимы! Я не в состоянии выразить тебе испытываемые мною чувства; ты вполне поймёшь это сам. Как будто гора с плеч свалилась! Итак, я буду командовать 1-м батальоном под твоим начальством! Целую крепко нового отца-командира. Твой Ники". Сбывается моя давнишняя заветная мечта. Я всей душой надеялся на это счастье и для полка, и для меня. У меня лежит душа к цесаревичу с тех самых пор, как он из мальчика стал юношей. Но эта радость и пугает меня также. Мне надо будет постоянно помнить, как себя держать относительно своего нового подчинённого и в то же время наследника престола." (Запись 24 августа 1892 г.)
"Цесаревич прислал мне сказать через Митю, дежурившего в Гатчине, что 2 января прибудет в полк. Я себя не помню от радости; мне даже не верится, что что это будет. Счастлив я и за полк, и за себя. Для полка настанет знаменательная пора, память о которой навеки сохранится в сердце каждого преображенца. После доклада совещался с полковником Огарёвым и полковым адъютантом насчёт того, как встретить цесаревича, когда 2 января он прибудет в казармы на Миллионную для принятия 1-го батальона. Раз он уже вступит в командование, я буду относиться к нему в расположении полка как к подчинённому, а офицеры - как к товарищу. Но пока ещё он не командует батальоном, мы встретим его торжественно; все мы соберёмся в подъезде в парадной форме. [...] Всего более занят я мыслью о поступлении на службу ко мне в полк наследника цесаревича. С нетерпением ожидаю субботы 2 января. [...] пошёл с цесаревичем в его комнаты. Условились с ним насчёт его прибытия в полк 2-го числа и вступления в командование батальоном. Он согласился на все мои предложения и признался мне, что радостно волнуется, ожидая возвращения в строй." (Записи за 28-31 декабря 1892 г.)
"Вот что я отдал сегодня в приказ по полку: "Во исполнение высочайшего повеления, предписываю флигель-адъютанту полковнику его императорскому высочеству государю наследнику цесаревичу и великому князю Николаю Александровичу вступить в командование 1-м батальоном." (Запись за 1 января 1893 г.)
"Знаменательный день. Наследник цесаревич снова вступил в ряды нашего Преображенского полка. Он уже был в строю в нашем полку и командовал Государевой ротой; то было в лагерное время в 1887 и 1888 годах. Но тогда он оставался на службе недолгое время и командовал только по наружной части. Теперь же он принял батальон вместе со всеми строевыми и хозяйственными обязанностями батальонного командира, принял на довольно продолжительный срок, так как в нашем лагере ему строится дом и, следовательно, он пробудет в полку более полугода. Но расскажу по порядку. [...] ...подъехал к подъезду [казарм на Миллионной - прим. О.Х.] цесаревич в санях и вошёл в подъезд. Я его встретил и за ним стал подниматься по лестнице. Он каждому офицеру подавал руку, направо и налево, и никого не пропустил. Я шёл за ним, переживая минуты сладостного умиления. "Он, наша радость с малолетства", как сказал поэт [Тютчев - прим. О.Х.], он надежда России и снисходил до нас, слуг царевых, готовых каждую минуту сложить за него головы. В душе моей как бы звучала горячая молитва: да почиет над ним Божие благословение, да поможет нам Господь всегда помнить, какое выпало на нашу долю счастье, и быть его достойными. Но нет, это только слова, а словами я не выражу того, что переживал.
Дверь в казарму Государевой и 2-й роты была отперта; я указал наследнику на неё, и он вошёл. [...] И вот Огарёв явился с докладом о сдаче, а цесаревич о приёме 1-го батальона. Я принял их в своём кабинете. Оставшись с Ники с глаза на глаз, я благословил его иконой - створцами с изображениями Преображения Господня, Николая Угодника и Ангела-хранителя. Ники переоделся в сюртук, пошли закусывать и сели завтракать, он справа от меня. Я заметил, что Ники как бы опасался, чтобы с ним не обходились как с наследником престола, желая во всём сравняться с прочими батальонными командирами [...] За завтраком тосты были нарочно устранены, чтобы этот завтрак не имел ничего торжественного. Но после кофе мне показалось, что будет как-то сухо, если просто встать и выйти из столовой. Я велел подать большой золочёный жбан, подарок Сергея, и наполнить его шампанским. Тогда запели застольные песни и между прочим "Николай Александрович, здравствуйте!", таким образом все выпили за здоровье нового батальонного командира, но запросто. Когда все встали из-за стола, Ники ещё долго, часов до 4-х, оставался в собрании. Я нарочно не держался всё время около него, чтобы не мешать ему говорить с офицерами." (Записи за 2-4 января 1893 г.)
"Перед отъездом из Петербурга, догадываясь, что офицеры захотят проводить меня на вокзал, я просил Огарёва, чтобы этого не делали, так как если б собрались все офицеры, то и цесаревич невольно был бы принужден меня провожать. И вот, он приехал сам по себе, чем я был очень тронут и польщён." (Запись за 9 марта 1893 г.)
"Мы остались вдвоём с Ники. Мне было любопытно расспросить его о некоторых политических взглядах и узнать, разделяет ли он мысли на этот счёт, проводимые Достоевским в "Дневнике писателя". К радости моей, Ники верит в необходимость завоевания Константинополя и в объединение всего славянства." (Запись за 10 марта 1894 г.)
"Он [Ники - прим. О.Х.] не слишком сообщителен и даже иногда скрытен. У него нет моей несчастной потребности высказываться перед многими." (Запись за 27 марта 1894 г.)
"20-го числа, когда разнеслась роковая весть [о кончине Императора Александра III - прим. О.Х.], Кашерининов решился послать телеграмму молодому царю. На другой день получили ответ: "От всего сердца благодарю дорогих преображенцев за их тёплые слова. Не могу выразить моей печали расстаться с ними таким образом. Они всегда останутся мне близкими сердцу. Николай." (Запись за 24 октября 1894 г.)
"Я слышал в течение дня от Августа Ольденбургского, что, подходя к ограде Крепости, миновав наши 2-й, 3-й и 4-й батальоны, государь [Николай II на похоронах отца - прим. О.Х.]сказал ему: "Maintenant rien pour moi le moment le plus penible: je reverrai le bataillon que j'avais commande" (Теперь ничто не будет для столь болезненным: я снова увижу батальон, которым командовал" (франц.); и в глазах его стояли слёзы. Я видел слёзы и в глазах некоторых солдат 1-го батальона, стоявшего в Крепости." (Запись за 2 ноября 1894 г.)
"Государь [Николай II - прим. О.Х.] до сих пор повсюду является в преображенском мундире с полковничьими погонами. Он назначил себя шефом всех гвардейских частей, шефом коих был усопший государь [Александр III - прим. О.Х.]. Всюду, где раздаётся его слово, письменно или устно, молодой царь приводит всех в восхищение. Я слышал, что краткая речь, произнесённая им в Кремлёвском дворце среди московского дворянства, была сказана громким, явственным, уверенным голосом. Вчера, принимая Государственный совет, он тоже обратился к нему с прекрасным словом. Я глядел на него на панихидах: спокойное, доброе лицо, с задумчивыми глубоко печальными и часто полузакрытыми глазами. Он тяготится своим величием; его скромность страдает от необходимости быть везде и всегда первым." (Запись за 2 ноября 1894 г.)
"Оля передавала нам, что спрашивала государя, останется ли он навсегда в чине полковника, данном ему покойным государем? Государь ответил, что так и будет. Славно." (Запись за 5 ноября 1894 г.)
"[9 ноября] Вчерашний день останется одним из знаменательнейших в летописях полка. Я писал уже, что не решался до сих пор назначить командира в 1-й батальон и что у преображенцев родилось общее желание, чтобы впредь в нём был временно командующий батальоном, который не мог быть сдан прежним командиром в установленном порядке. [... Оля] передала царю о мечте преображенцев. После обеда, когда мы столпились в Малахитовой комнате, он отозвал меня в сторону и сказал, что пусть так и будет и что он хочет приехать в казармы проститься. Он прибавил, что боится разрыдаться. Им не налюбуешься; эта простота, это спокойствие, скромность, в которой столько величия, и особенно его чистый, глубокий и выразительный взгляд не могут не очаровать и не обворожить." (Запись за 10 ноября 1894 г.)
В Наследнике "замечательно сочетались большая умственная зрелость, далеко превышавшая Его возраст, всестороннее образование и редкая память с молодою физическою и душевною бодростью, которая влекла Его к молодёжи. [...] Он был олицетворением той "величавой простоты", которая чувствовалась Его окружающими, не только русскими, но и иностранцами и всех поражала." (Из "Воспоминаний о службе в лейб-гвардии Преображенском полку" А. Ф. Гирса, "Часовой" № 335)
