"Надо было поговорить с Огарёвым по щекотливому делу. Командир 4-й роты капитан Долгов [2-й] объявлен несостоятельным должником, и его имущество должно быть описано. Между тем он просится в отпуск. Я хотел поближе познакомиться с его положением. Огарёв сообщил мне, что тут предосудительного нет ничего, а следовательно, и ничего, марающего честь мундира. Но после доклада, за завтраком у Cubat я встретил того же Огарёва, Кашерининова и Коростовца, и у нас завязался частный разговор. Вот что я узнал. Года 4 назад был в полку другой Долгов [1-й], старший брат. Он наделал долгов (о, какая игра слов!). За него платили товарищи, из которых один до того запутался, что должен был покинуть полк, а другой, Пешков, теперь командир 15-й роты, уплатил огромную сумму. Самого Долгова [1-го] удалили, а брат его ничего не платит. Это хотя перед законом и правильно, но перед судом чести не совсем благовидно. [...]
[13 августа] Днём мне вдруг доложили о Долгове [2-м]. Я несколько смутился, рассчитывая увидеть его лишь завтра и не успев подготовить того, что ему сказать. Но в то же время я и обрадовался возможности покончить с неприятным объяснением пораньше. Он ещё раз рассказал мне всю историю своих долгов. Я не мог вынести впечатления о его виновности и сказал ему, впрочем, очень осторожно, что, по моему мнению, офицер, обременённый долгами, не может оставаться в гвардейском полку.
[15 августа] Объяснение с Долговым было не из лёгких. Не знаю, что он теперь предпримет. Я бы очень желал, чтобы он вышел из полка." (Запись за 12 августа 1891 г.)
"Предвижу неприятный разговор на будущей неделе: придётся капитану Долгову объяснить, чтобы он уходил из полка." (Запись за 12 июня 1893 г.)
"Необыкновенная у нас на севере тёплая, чудесная погода была для меня испорчена полковой неприятностью. У капитана Долгова, командира 4-й роты, есть долг чести перед командиром 15-й роты штабс-капитана Пешковым. Лет пять, а может, и более назад в полку служил брат Долгова, наделавший долгов, за которые платили товарищ; он окончил дурно и был удалён из полка. Казалось бы, брат его должен бы покрыть долги Пешкова, пострадавшего из-за доверия к товарищу. Не тут-то было. Вопрос об этом поднимался в самом начале моего командования, когда Долгов был объявлен несостоятельным должником. Он приходил ко мне и спрашивал, возможно ли ему оставаться в полку. Тогда он был жертвой брата, взять с него было нечего, и я удержал его, заявив, по счастью, что первый сообщу ему, если товарищи станут относиться к нему с недоверием. В течение минувшей зимы отец Долгова умер, и теперь сын, служащий в полку, вступил во владение имуществом, мог бы расплатиться. Но этого он не сделал. Между членами суда общества офицеров стали находить поведение Долгова неудобным. Мне частным образом об этом заявил один из них, Гартонг. Я направил его к председателю суда, старшему полковнику Адлербергу, предложив скрыть от него, что я уже знаю кое о чём. Адлербергу явился ко мне вчера и заявил от имени суда чести, что единогласно всеми членами положение Долгова почитается неприличным.
Мне оставалось призвать Долгова. [...] Послал за ним сегодня в 9 утра. Предупредив, что мне надо иметь с ним весьма тяжёлое и неприятное объяснение, я напомнил ему о данном два года назад слове, что первый скажу ему, если замечу в офицерах недоверие к нему. Настало время сдержать слово. Я заявил ему, что считаю его положение более чем неудобным, и предложил взять отпуск и потом до его истечения подать в отставку. Таким образом, он мог бы исчезнуть незамеченным. [...] Я принял его стоя и руки не подавал. Выслушал меня, он начал длинную оправдательную речь. Я не мешал ему говорить, хотя не верил ни единому его слову. Наконец, когда он стал утверждать, что мог бы оправдаться в глазах товарищей, я предложил ему положить свои доводы перед судом общества офицеров, но предупредил, что мне известно единогласно о нём мнение всех членов суда. Он не побоялся пойти на это, несмотря на моё предупреждение, что ему же лучше уходить просто без всякого шума. Но он настаивал. Отпустив его, я послал за Адлербергом как за старшим полковником и председателем суда и поручил ему в составе всего суда произвести расследование.
[...] Мне было доложено [судом - прим. О.Х.], что Долгов своими объяснения произвёл самое тяжёлое впечатление и не только не оправдался, а лишь запутался в словах и окончательно сам себя обвинил. Отпустив членов суда, я послал за Долговым и сказал ему, чтобы он немедленно покидал полк, всё-таки дав ему позволение взять отпуск.
Затем я узнал, что Долгов ходил по баракам, прощался с товарищами и одним говорил. что уходит по собственному желанию, другим - что его травят, перед третьим выставлял себя жертвой интриги двух полковником и рассказывал, будто я, будучи не в состоянии защитить его от товарищей. просился с ним нежно и с сожалением. Адлерберг доложил мне обо всём этом, прося меня собрать всех офицеров и заявить им, в чём, собственно, дело. [...] Весь вчерашний вечер в полку было много толков, собирались в кучки; многих Долгов успел склонить в свою пользу, его жалели. Иные, давно ему не доверяя, радовались.
[...] Перед завтраком велел всем офицерам собраться в столовой. Когда все были собраны в карточной комнате, я начал свою речь. Восстановил истину, искажённую Долговым, рассказал обо всем про это неприятное дело, говорил, что мнение суда чести есть мнение полка, наша полковая совесть, и заключил тем, что считаю появление Долгова в полку отныне невозможным. Этим, надо думать, будет положен предел всяким сплетным и пересудам.
Я не ошибся: вчерашнее моё заявление произвело в офицерах желаемое действие. Всё было сразу понято, умы успокоились, толки прекратились, и те из товарищей Долгова, которые стояли к нему ближе, сразу от него отвернулись. Тем и хорош наш полк: командиру стоит сказать лишь слово - и все как один человек охотно ему подчиняются." (Запись за 17-19 июня 1893 г.)